Ответ:
Письмо первое. От солдата с фронта брату в деревню
Здравствуй, милый брат Егор!
Пишу тебе из окопа. Не знаю, дойдёт ли это письмо, да всё же хочется поговорить с кем-нибудь своим, не с чужими людьми да не с начальством. У нас тут опять дожди, земля размокла, шинели тяжёлые, а окопы того и гляди обвалятся. Сидим напротив немца уже который месяц. Стреляют то с одной стороны, то с другой, а вперёд почти никто не идёт. Такая война стала — ни конца ей не видать, ни толку.
Недавно погиб наш земляк, Митя Кузнецов. Ты его помнишь — он ещё до армии за мельником работал. Пуля попала, когда он воду нёс. А неделю назад не стало Петра Лапина. Остались у него жена и двое ребятишек. Когда вспоминаешь всех наших, будто деревня перед глазами встаёт: и Митя у околицы, и Петя на покосе, и Степан, который всё шутил, что до Рождества домой вернётся. Теперь уже не вернутся.
Солдаты всё чаще говорят: за что мы воюем и кому от этого польза? Нам отвечают — за царя, за Россию, за победу. Только Россия у нас одна, а живём мы по-разному. Наверху, говорят, господа в тепле сидят и спорят, а здесь мужик в грязи кровь проливает. Недавно опять разговор был про Путиллина, про Распутина этого. Одни ругают его последними словами, другие говорят, что он при дворе всем заправляет. Не знаю, где правда, да только народ совсем перестал верить тем, кто наверху.
Пиши, как там хозяйство. Берегите мать. Если удастся, достань для меня тёплые носки — казённые опять все промокли. Очень хочется домой, к нашей избе, к печи и к запаху ржаного хлеба. Только не знаю, когда отпустит нас эта война.
Обнимаю тебя. Передавай поклон соседям и особенно вдове Митиной.
Твой брат Алексей.
Письмо второе. Ответ брата из деревни
Здравствуй, дорогой Алёша!
Письмо твоё получили позавчера. Мать плакала, пока читала, а потом велела мне скорее садиться и отвечать тебе. Мы все живы, только жизнь наша стала такая тяжёлая, что иной раз не знаешь, за что хвататься.
Мужиков в деревне почти не осталось. Кто на войне, кто вернулся калекой, а кто уже никогда не вернётся. Работать некому: пашем кое-как, сами бабы в поле выходят, да старики помогают. На той неделе приехали люди из уезда и забрали у Фёдора Савельева последнюю лошадь. Сказали — реквизиция для армии. У него теперь ни коня, ни сил землю поднять. Подводу тоже требуют: то сено отвезти, то зерно. А коли откажешься — записывают, будто против власти идёшь.
Хлеба осталось мало. Цены растут каждую неделю: мука, соль, керосин — всё стало дороже. За фунт сахара теперь такую цену просят, будто он золотой. На базаре народ толкается, ругается, каждый держится за свою последнюю копейку. Говорят ещё о подвозе по продразвёрстке: приезжают, считают запасы и забирают зерно. Люди боятся, что до весны не дотянут.
Вечерами собираются у старосты и говорят про Путиллина, про Распутина, будто из-за него при дворе беспорядок. Другие качают головами: «Не в одном Распутине дело, коли наверху не видят, как народ живёт». Раньше такие разговоры шёпотом вели, а теперь многие уже не таятся. Только мать всякий раз останавливает: «Не доведите до беды, дети». Она боится за тебя и за всех, кто на фронте.
Мы не знаем, что будет дальше. Хочется одного: чтобы война кончилась, чтобы мужики вернулись, чтобы можно было спокойно посеять хлеб и не ждать каждый день новых требований. Люди устали и сердятся, но пока терпят. Только терпение у каждого не бесконечное.
Береги себя, Алёша. Мать шлёт тебе благословение, а я положил в письмо несколько сухарей — больше отправить нечего. Возвращайся живым. Будем ждать.
Твой брат Егор.
